РУССКИЙ МЕСЯЦ – ноябрь

При этом на старте каждого нового цикла мы абсолютно уверены, что уж в этот-то раз сумеем создать на грешной земле Небесный Иерусалим. И заткнуть за пояс остальные народы, с изумлением наблюдающие за нашим неудержимым бегом по кругу.

Воля небесная и власть земная

Между тем наш самый большой исторический круг начинался мирно и благолепно. Четвертого ноября 1648 года царица Марья Ильинична Милославская расстаралась на совесть и родила царю Алексею Михайловичу долгожданного первенца – царевича Дмитрия. Произошло это аккурат во время всенощного бдения в честь Казанской иконы Божьей Матери, со списком которой именно 4 ноября, но 1612 года, ополченцы под предводительством гражданина Минина и князя Пожарского вступили в Китай-город и положили начало избавлению Москвы от поляков. О том, почему последние оказались в столице Русского царства, у нас вспоминать не любят.

Увы, первенец Алексея Михайловича прожил всего 11 месяцев. Но за это время его отец, вдохновленный рождением наследника в столь знаменательный день, повелел установить общерусское празднование Казанской иконы Божьей Матери – «во всех городах по все годы».

Так у нас появился, кажется, первый общегосударственный / национальный (церковно-государственный) праздник, который объединил в себе обретение святой иконы (21 июля 1579 года), освобождение Москвы от ненавистных поляков и рождение так и не случившегося русского государя Дмитрия Алексеевича (4 ноября 1612/1648 года).

Слово тех русских царей, как выразился А.С. Пушкин, было «сильным». Да, в памяти народа быстро стерся образ царевича Дмитрия и постепенно стал забываться сам царь (его все чаще вспоминали как отца императора Петра I). И только неугомонные поляки, которые не оставляли надежд на обретение независимости, своими восстаниями периодически «освежали» народную память о подвиге Минина и Пожарского. А святая икона – символ народного единства перед лицом поражений и побед – почиталась в России вплоть до крушения Российской империи. Как и повелел Алексей Михайлович.

21 июня рокового 1917 года икону еще успели помянуть, а потом было уже не до нее. 7 ноября и в последующие дни в Петрограде, а потом и по всей стране все вершилось строго по Новому Завету: «и последние станут первыми». Правда, смысловое наполнение этого тезиса резко разошлось с библейским. В российских реалиях «последние» (возглавляемые большевиками матросы и солдаты, они же – крестьяне и рабочие) пришли к «первым» (буржуям, дворянам и кулакам-мироедам) и стали отнимать у них нажитое непосильным трудом. Если «первые» возражали, то «последние» их убивали.

Процесс отъема и перераспределения чужого оказался делом очень увлекательным и затянулся надолго. Что не помешало большевикам в конце 1917 – начале 1918 года отменить все старорежимные праздники и учредить свои. Главным среди них стало 7 ноября – день прихода новой власти, решившей построить новый мир. И уже 7 ноября 1918 года огромная взбаламученная страна отмечала первую годовщину революции. Но какой именно революции – окончательно договориться то ли не сумели, то ли не успели. Поэтому в одних городах отмечалась первая годовщина Октябрьской революции (по календарю 1917 года), в других праздновали пролетарскую (по Карлу Марксу). И только через 10 лет (когда большевики окончательно убедились в том, что их власть «всерьез и надолго») в оборот вошла устойчивая формула «Великая Октябрьская социалистическая революция».

Получилось громко, авторитетно и весомо. Позже коммунисты (так переименовали себя большевики) самонадеянно (и, как позже стало понятно, – опрометчиво) заявили: «есть у революции начало, нет у революции конца» и всеми силами пытались распространить ее во времени и пространстве («и на Марсе будут яблони цвести»). Но, как это часто бывает, в спину им ударили свои же.

И.В. Сталин хорошо усвоил истину: «Революция пожирает своих детей», – и щедро скармливал ей своих вчерашних, а потом и сегодняшних соратников. Но после его смерти Н.С. Хрущев заключил с партийной верхушкой «пакт о ненападении», власти предержащие расслабились и начали недокармливать революцию. Ослабевшая, она пала жертвой следующего поколения коммунистов, которое возглавил секретарь Свердловского обкома КПСС Борис Николаевич Ельцин.

Возвысившись до кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, а потом и до Президента России, он стал одним из главных закоперщиков развала СССР и отмены КПСС. Без родной партии и советской Родины «дорогие россияне» неожиданно почувствовали себя сиротами и прокляли вчерашнего кумира. Предчувствуя гражданскую войну, Б.Н. Ельцин совершил фантастический вираж: в 1996 году объявил 7 ноября Днем согласия и примирения – «в целях смягчения противостояния и примирения различных слоев российского общества»!

Возможно, гражданской войны тогда не случилось именно по причине мощного коллективного когнитивного диссонанса, пережитого населением страны в ходе поисков ответа на вопрос, с кем и с чем оно должно согласиться и примириться. Лики олигархов и политиков ельцинского розлива доверия не вызывали, а КПРФ никак не тянула на роль «буревестника».

Но тут нам важно подчеркнуть звериное политическое чутье Бориса Николаевича. В других случаях решительный и даже бесшабашный, в данном случае он понял, что отмена самóй даты 7 ноября может оказаться последней каплей в чаше народного терпения и чревата для первого Президента РФ непредсказуемыми последствиями. Народ уже начал смиряться с властью тех, кого он в ноябре 1917 года прижал «к ногтю». Но с днем, который узаконил этот упоительный процесс, расставаться категорически не хотел. Он сохранял призрачную надежду на реванш.

И только в 2005 году, когда в мир иной ушла самая активная часть сторонников Октября, День согласия и примирения был упразднен, а на смену ему – но в том же ноябре! – пришел День народного единства. Назначив его на четвертый день этого месяца, власть, наконец, замкнула историческую кривую длиной в 393 года и вернулась к тому, с чего начала, – к простой мысли о том, что будущее есть только у тех государств, граждане которых ощущают себя частью единого великого народа.

***

Календарный ноябрь не был бы самим собой, если бы ограничился только описанными событиями. Потакающий нашей любви к резким сдвигам на грани катастрофы, он втянул в свою орбиту и закольцевал еще две знаменательные даты.

Если коротко, то 2 ноября 1721 года еще один сын уже упоминавшегося Алексея Михайловича – Петр Алексеевич – принял от Сената и Синода титул Петра Великого, отца Отечества, императора Всероссийского и провозгласил Россию империей. Что соответствовало не только реальности, но и исторической перспективе: начиная с эпохи Петра I, Россия прочно вошла в очень ограниченный круг государств, осуществлявших (и осуществляющих сегодня) военную, политическую и экономическую гегемонию в континентальном или мировом масштабе.

А в тот же день ноября 1894 года на российский престол взошел последний русский император Николай II. Разница между ним и его славным пращуром была удручающей: Петр, по словам поэта, «над самой бездной / На высоте, уздой железной / Россию поднял на дыбы», а Николай в бессилии бросил поводья, и страна грохнулась в пропасть, над которой с переменным успехом парила 173 года. И если бы И.В. Сталин не реанимировал имперский дух страны (что дает нам основания назвать именно его последним российским императором), где и чем была бы Россия сегодня?

Кстати, империя, созданная Петром и его предшественниками, была очень специфическим образованием. Сначала она вобрала в себя и по возможности сохранила тьму больших и малых (разумеется, исключительно в численном отношении) народов, а потом наделила их элементами государственности. Так, в частности, 4 ноября (!!!) 1920 года Декретом Всероссийского центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров на карте РСФСР появилась Вотская автономная область: с 1934 года – Удмуртская Автономная Советская Социалистическая Республика, с 1991 года – Удмуртская Республика. За последние 80 лет она превратилась в один из крупнейших центров оборонной промышленности страны и производит очень весомые аргументы в пользу имперского статуса новой России.

«Незнаменитая» война

Так великий А.Т. Твардовский назвал советско-финскую («Зимнюю») войну, начавшуюся 30 ноября 1939 года.

«Незнаменитой» она стала потому, что в СССР о ней предпочитали не распространяться. Но об этом чуть позже. А сейчас – о главном. Историки связывают эту войну с намерением военно-политического руководства нашей страны отодвинуть советско-финскую границу подальше от Ленинграда. С началом II Мировой войны нужно было обеспечить безопасность нашей северной столицы. Финны не согласились на предложенный им – и в общем-то адекватный – обмен территориями. Советское правительство сначала изумилось, потом рассердилось и, наконец, решило взять желаемое силой.

И натолкнулось на жесточайшее сопротивление: финны защищали свои несчастные болота, скалы и мхи отчаянно и самоотверженно. Но над причинами их такого «странного» поведения в СССР не задумались. И напрасно.

Территория, на которой проживали финны, долго была восточной окраиной Шведского королевства. В 1809 году она вместе с населением перешла «в собственность и державное обладание Империи Российской». В ее лоне она обрела статус Великого Княжества Финляндского с ощутимыми элементами автономии, и обреталась в этом качестве вплоть до 31 декабря 1917 года. В этот день первое советское правительство – Совет народных комиссаров – признало его (княжества) независимость. За это время финны впервые почувствовали себя единой нацией с единой культурой, историей и языком. А 22 года независимости перед роковым ноябрем 1939 года только укрепили в них национальное самосознание и патриотические настроения.

Они относились к своей территории как к бесценному достоянию, святыне, дарованной им свыше. Как к пространственному оформлению сакрального «тела» своего народа.

В этом финны принципиально отличались от советских людей, которые после 1917 года относились к территории своей страны без всякого пиетета и привязки к национальности, культуре и истории. Для забубенных интернационалистов их государство и его территория были не более чем плацдарм, с которого они распространят пожар мировой революции по всему земному шару. Все эти Финляндии, Польши, Германии и т.д. были для них явлениями, доживающими последние дни. Будущее принадлежит «единому человечьему общежитию» (Владимир Маяковский). Поэтому внутренние и государственные границы условны, «сотня километров туда – сотня километров сюда» – это не более чем результат политического торга или военного усилия.

Эта культурно-историческая разница в подходах к «территориальным вопросам» определила упорство финнов и недооценку их стойкости со стороны командования РККА. Боевые действия в Финляндии закончились только 13 марта 1940 года. СССР добился своего, потеряв погибшими, пропавшими без вести и ранеными более 126 тысяч человек.

Политическое руководство СССР, и прежде всего И.В. Сталин, извлекло из этой войны важнейший урок: окончательно отказалось от химеры интернационализма и взяло курс на реставрацию исторически оправдавших себя имперских начал. Но, как это часто с нами случается, основательно припоздали. В частности, усилия советской пропаганды по «раскручиванию» патриотической риторики, тем и образов героического прошлого русского народа начали эффективно работать только к концу 1942 года – после катастрофических летних кампаний 1941 и 1942 годов.

И весы мировой истории качнулись в нашу пользу!

Только в ноябре!

Только в русском ноябре (11 ноября 1821 года) мог родиться такой русский писатель, как Федор Михайлович Достоевский, рассказавший всему миру такую правду о русском человеке, которую мы сами до сих пор не можем осмыслить до конца и в полном объеме. Мы больше склонны соглашаться со Львом Николаевичем Толстым, который обнаружил, что наша сила – в сидящем в каждом из нас общинном, роевом, коллективном начале. Оно, высвобождаясь только в роковые, судьбоносные моменты, и позволяет нам вершить дела, определяющие ход мировой истории.

Федор Михайлович, напротив, страдал от того, что увидел душу русского человека неуравновешенной, мятущейся, ни в чем не знающей меры и потому способной толкнуть человека и на подвиг, и на любую подлость. «Стихия предела» – вот что владеет нами, считал Достоевский и описал ее полнее, точнее и убедительнее других. Положив, между прочим, начало европейскому психоанализу.

А русская культура прошла мимо Достоевского, не сумела подчинить своей воле стихию предела и сама подчинилась ей, признала ее действующей силой русской истории. Космической силой.

Именно так поступил Александр Блок (родился 28 ноября 1880 года). В своей поэме «Двенадцать» он показал, что все, о чем предупреждал Достоевский, уже случилось. Что дальше все будет развиваться по законам этой стихии: человек уже согласился с властью силы, которая не видит его, равнодушна к нему и потому снимает с него любую ответственность за себя и свои действия и мысли:

Черное, черное небо. Злоба, грустная злоба Кипит в груди...

Черная злоба, святая злоба...

Позже о том же с предельной откровенностью напишет Эдуард Багрицкий (родился 3 ноября 1895 года):

А век поджидает на мостовой, Сосредоточен, как часовой.

Иди – и не бойся с ним рядом встать. Твое одиночество веку под стать.

Оглянешься – а вокруг враги; Руки протянешь – и нет друзей;

Но если он скажет: «Солги», – солги. Но если он скажет: «Убей», – убей.

Неспокойный месяц – ноябрь. Русский месяц.